«Пятигорский, безусловно, прекрасный преподаватель, но что за никудышный виолончелист!» – услышал музыкант комментарий в свой адрес от любимого ученика, блестяще выступившего на экзамене, к которому тот его готовил. Иной бы затаил обиду, но не Григорий Пятигорский. Реплику своего студента он принял с радостью, понятной, наверное, только педагогам. Дело в том, что Пятигорский разглядел в юноше прирожденного виртуоза и пытался со всей страстностью своей натуры передать тому все, что знал сам. На уроках он сам играл своему ученику отдельные эпизоды и целиком пьесы, которые тот разучивал. «Я критиковал, хвалил, анализировал и снова играл, стараясь (и временами добиваясь этого) превзойти самого себя. Чем усерднее я трудился, тем менее довольным он казался. Он играл хуже и хуже, и процесс этот от урока к уроку становился заметнее, пока все его основные достоинства почти не исчезли», — вспоминает учитель в своей книге «Виолончелист». Мастер не мог понять, почему его любимый ученик не двигается вперед, хотя учитель вкладывает в занятия всю свою душу. А потом его вдруг осенило, что своей горячностью он, возможно, отнимал у ученика надежду на успех в соревновании с учителем. Пятигорский стал на уроке играть с ошибками и увидел, как оживилось лицо ученика. Пятигорский из урока в урок умышленно играл все хуже и хуже, а юноша становился все более уверенным в своих силах.
Никогда ученик не узнал, к какой хитрости прибег его учитель, чтобы тот смог добиться успеха! Самому Пятигорскому не пришлось рассчитывать на совет взрослого коллеги, приехавшего с гастролями в Екатеринослав. Тот, прослушав как девятилетний мальчик играет на виолончели, со всей прямотой заявил: «Слушай внимательно, мой мальчик. Скажи своему отцу, что я настоятельно советую тебе выбрать профессию, которая больше тебе подходит. Отставь в сторону виолончель. У тебя нет никаких способностей к игре на ней». Но откуда было знать заезжему музыканту, что Григорий влюбился в виолончель всего два года назад. А до этого его отец – сам музыкант — учил его игре на скрипке и фортепьяно. Пятигорские были завсегдатаями музыкальных спектаклей и концертов в местном театре. Именно там мальчик услышал виолончель. Придя домой после концерта, он нашел две дощечки разной толщины. Одну – пошире — поставил между ног, а другой – поуже — стал водить как смычком. На своей скрипке он тоже пытался играть так, словно она виолончель. Наблюдая за тем, с каким усердием сын пытается воссоздать полюбившийся ему музыкальный инструмент, отец купил ребенку детскую виолончель и нанял учителя музыки.
Мальчик занимался усердно и добился успехов в игре на виолончели. Вот тогда отец и задумал показать ребенка приехавшему из Москвы светиле…
Если бы Гриша прислушался к совету того музыканта и, забросив музыку, отправился гонять мяч со своими друзьями, то в нашем мире не только бы не появился один из лучших виолончелистов XX века, но и не было бы тех знаменитых шахматных турниров, получивших название Кубок Пятигорского, на которых Борис Спасский на пол-очка опередил Роберта Фишера. Но обо всем по порядку. До этого момента в жизни Григория Пятигорского еще должно произойти множество самых разных событий. Он человек невероятной судьбы.
Его отец был из семьи книготорговцев, но любил музыку и играл на скрипке и альте в местном оркестре. Как пишет о нем музыковед Юрий Серпер, «Павел Пятигорский в юности преодолел немало препятствий, чтобы поступить в Московскую консерваторию, где стал учеником знаменитого основателя русской скрипичной школы Леопольда Ауэра. Павел воспротивился желанию своего отца, деда Григория, сделать его книготорговцем (отец Павла даже лишил непокорного сына наследства). Так что тягу к струнным инструментам и упорство в желании стать музыкантом Григорий унаследовал от отца».
Тот, кстати, не оставил своих попыток стать профессиональным музыкантом даже тогда, когда обзавелся семьей и шестью детьми. Детей он учил музыке сам, а потом они занимались в городском музыкальном училище. В 1912 году Пятигорские переехали в Москву, после чего отец Гриши сначала предпринял безуспешную попытку стать профессиональным скрипачом в Петербурге, затем с двумя старшими сыновьями создал семейный ансамбль и в 1913 году устроил гастроли по городам России, которые потерпели неудачу.
Григорий же поступил в Московскую консерваторию, где был учеником выдающихся виолончелистов того времени. Его успехи в учебе были так высоки, что он был освобожден от платы за обучение, что на самом деле оказалось существенной помощью семье, которая и так едва сводила концы с концами. Гриша в 12 лет уже подрабатывал в московских кафе, играя в маленьких ансамблях.
Подросток настолько хорошо освоил виолончель, что о нем стало известно в московской музыкальной среде. И когда потребовалось найти кого-то, кто может исполнять сольные номера в промежутках между выступлениями Шаляпина, то выбор пал на него. Но тут случилась презабавная история, которая вывела из себя великого баса. Серпер рассказывает: «Неопытный Гриша, желая увлечь слушателей, сыграл так ярко и выразительно, что публика потребовала бисирования виолончельного соло, вызвав гнев знаменитого певца, чей выход на сцену задержался». Вряд ли найдешь второго такого юного музыканта, который своей игрой на какое-то время сумел бы заставить публику забыть о том, что она пришла на концерт Шаляпина!
События в стране и в жизни Григория развивались стремительно. Мальчику было всего 14 лет, когда в стране сменилась власть. И в том же году он принял участие в конкурсе на замещение позиции солиста оркестра Большого театра. И получил пост концертмейстера виолончелей! Невероятно? Тем не менее, так и было. Но при этом продовольственная карточка у него была детская, а это значило, что нужно было искать дополнительный заработок. Солисты театрального оркестра создавали ансамбли, которые выступали с концертами везде, где только было можно. Во время этих выступлений Григорию довелось повстречать весь цвет культурной элиты тех лет — Станиславского, Немировича-Данченко, Качалова, Москвина, Маяковского, Есенина, Игумнова, Гольденвейзера и многих других.
Коллеги по оркестру его ценили. Однажды, когда в Москву приехал дирижёр Грегор Фительберг для первого в России исполнения «Дон Кихота» Рихарда Штрауса, он пригласил какого-то известного взрослого виолончелиста для сольной партии виолончели. Пятигорский пересел за второй пульт, но тут взбунтовался оркестр, который решил отстоять своего товарища. Григория вернули за первый пульт, после чего он исполнил соло так, что Фительберг не мог не обнять музыканта. Оркестр сыграл ему туш!
Вспоминается другая история, случившаяся с Пятигорским в те годы. Он вошел в знаменитый струнный квартет, организованный Львом Цейтлиным. Слава о квартете гремела, поэтому нарком просвещения Луначарский предложил дать квартету имя Ленина. Григория это пожелание наркома удивило, и он возразил: «А почему не Бетховена?». И ведь сошло ему это с рук! Более того, квартет пригласили в Кремль для выступления перед вождем. Ленин, поблагодарив музыкантов, попросил Григория задержаться. И между ними состоялся разговор. Ильич спросил: «Правда ли, — спросил Ленин, — что вы протестовали на митинге по поводу наименования квартета?.. Я тоже полагаю, что имя Бетховена лучше подойдёт квартету, нежели имя Ленина. Бетховен — это нечто вечное…» Так ли это было на самом деле, нет ли – кто теперь скажет. В любом случае, власть ценила юное дарование и, когда музыканту захотелось поехать за границу на учебу, разрешения не дала, назвав его незаменимым. Но если Григорий что-то задумал, то это обязательно должно случиться. За границу он попал. И то, как ему удалось это сделать, достойно приключенческого фильма.
Летом 1921 года несколько солистов Большого театра создали небольшой ансамбль и поехали с гастролями по Украине. В состав этого ансамбля вошел Григорий. Ему всего 18 лет. Он взял с собой виолончель и сменное белье, деньги же собирался заработать в поездке во время выступлений. Музыканты выступили в Киеве и в небольших городках, последним из которых оказался Волочиск, находившийся рядом с польской границей. Тут оркестранты вышли на контрабандистов, которые помогли им перейти границу. Серпер рассказывает: «Ночью музыканты подобрались к небольшому мосту через реку Збруч, и проводники скомандовали им: «Бегите». Когда с обеих сторон моста прозвучали предупредительные выстрелы, Григорий, держа виолончель над головой, прыгнул с моста в реку. За ним последовали скрипач Мишаков и прочие. Река была достаточно мелкой, и вскоре беглецы достигли польской территории. «Ну вот, мы пересекли границу», — дрожа, сказал Мишаков. «Не только, — возразил Григорий, — мы ещё навсегда сожгли за собой мосты». Перебежчики, оказавшись на территории Польши, тут же попали в руки пограничников. И, конечно же, те решили, что перед ними агенты ГПУ. Как доказать, что они обычные музыканты? Сыграть! И они сыграли! Мокрые, уставшие, испуганные, они исполнили «Прекрасный Розмарин» Крейслера. Музыка была их пропуском в новый мир. Других документов у них не было. Затем опять побег, пересечение еще одной границы, а впереди — множество разных событий, удачных и не очень, но таких, о которых сам Григорий Пятигорский с улыбкой вспоминал потом в своей книге «Виолончелист». Если позволите, несколько отрывков из нее я и приведу. Но сначала сообщу, что разговор о Григории Пятигорском я завела в этом выпуске неслучайно: 11 июня в 19:30 в рамках Фестиваля камерной музыки в зале Bourgie состоится концерт, посвященный легендарному виолончелисту Григорию Пятигорскому – «Cellobration! Hommage à Gregor Piatigorsky (1903 – 1976)».
В программе прозвучат Вариации на тему Паганини для трех виолончелей, написанные самим виолончелистом, а также Итальянская сюита Игоря Стравинского для четырех виолончелей, в аранжировке которой он вместе с композитором принимал участие. Кстати, в его книге есть история о том, как ему довелось сотрудничать со Стравинским:
«В Париже я работал с Игорем Стравинским над переложением для виолончели его сюиты «Пульчинелла». Меня так радовали эти встречи, что я пожалел, когда была закончена пьеса, названная Стравинским «Итальянской сюитой». Перед тем как отослать рукопись в печать, Стравинский пришел ко мне в Нью-Йорке. Он показал какую-то бумагу и сказал: «Вот контракт, который вы должны подписать. Но перед этим я хотел бы объяснить вам условия».
— Условия? Но, дорогой Игорь Федорович, я ни на что не рассчитывал. Я был счастлив сотрудничать с вами и рад, что «Итальянская сюита» будет издана.
— Нет, мой друг, вы имеете право на авторский гонорар, я настаиваю на этом. Вопрос в том, согласитесь ли вы на предложение разделить поровну… Чтобы быть точным: половина вам, половина мне.
— Ну вот еще! — запротестовал я, не желая даже слушать об этом.
— Я не уверен, что вы меня поняли. Могу повторить: разделим поровну — половина вам, половина мне. Видите ли, дело обстоит так: я автор произведения, над транскрипцией которого мы вместе работали. Как композитор я получаю девяносто процентов, а как авторы транскрипции мы делим оставшиеся десять процентов на равные части. Итого — девяносто пять процентов мне, пять процентов вам, что и составляет пополам, поровну.
Посмеиваясь, я подписал контракт. С тех пор я избегал заключать сделки из расчета «разделить поровну», но продолжал любить музыку Стравинского и восхищаться его мастерством в арифметике».
За свою жизнь Пятигорскому посчастливилось встречаться с множеством известных людей. Вместе с Эйнштейном ему довелось играть на благотворительном концерте, Рихард Штраус собирался написать для него пьесу, а Равель его озадачил. Случилось это во время его работы в Берлинском филармоническом оркестре в двадцатые годы. Пятигорский вместе с дирижером этого оркестра и пианистом Фуртвенглером играли на приеме в германском посольстве сонату и вариации Бетховена. И случилось следущее:
«После исполнения многочисленные гости выражали восхищение и высказывали соображения по поводу музыки вообще. Недолюбливая такие дискуссии, я почти рад был, что не говорю по-французски. Наиболее понятливые из собеседников быстро от меня отстали, но один миниатюрный, однако крепкого сложения, был очень настойчив. До меня не доходил смысл слов, но заинтересовало его выразительное лицо и захотелось узнать, что же он говорил. К нам подошел Пенлеве, член французского правительства, с которым я был знаком, — он владел немецким. Миниатюрный человек продолжал свой монолог, а потом, после заключительной сентенции, прозвучавшей как вопрос, пожал мне руку и сразу же исчез.
— Кто это? Что он говорил?
— Из того, что я услышал, — заметил Пенлеве, — я понял, что Морису Равелю понравилось, как вы играли.
— Равель! — воскликнул я.
— Да, наш великий композитор.
— О чем же он спросил? Ведь правда, он спросил что-то перед тем как уйти? — не терпелось мне узнать.
— Он действительно задал вам вопрос, — отвечал, улыбаясь, Пенлеве. — Равель спросил вас, зачем вы тратите свой талант на ту ужасную музыку, которую играли сегодня вечером.
— Ужасная!? Ведь это Бетховен!
Ошеломленный, расстроенный, я размышлял, как мог Равель сказать такое».
***
Помимо названных произведений во время концерта в честь Пятигорского прозвучит Сюита для двух виолончелей и фортепиано Менотти, Гимн Русской Православной Церкви для восьми виолончелей Чеснокова, а также «Бразильские бахианы» Вила-Лобоса и «Либертаго» Пьяццоллы – для восьми виолончелей.
Билеты: от $27,77 до $79,49.
