Лев Бакст. Фрагмент эскиза декорации к балету *Шехеразада* на музыку Н.А.Римского-Корсакова.
Был ли А.С. Пушкин, помимо поэтического дара, наделен даром предвидения? Одни считают, что это очевидно: каждый поэт в той или иной мере пророк. Другие не согласны и готовы все списать за счет совпадения. Я не собираюсь вклиниваться в этот спор, а лишь приведу вопрос, прозвучавший в повести «Арап Петра Великого» из уст молодого Корсакова, прибывшего в Петербург из Парижа после продолжительного отсутствия. «Заведена ли у вас хоть опера?», — спрашивает молодой человек у вернувшегося раньше него Ибрагима – прадеда Пушкина.
Бархатные штаны будущего адмирала
Этот вопрос завершает слова приветствия Корсакова своему приятелю: «Как я рад, что ты еще не умер со скуки в этом варварском Петербурге! что здесь делают, чем занимаются? кто твой портной?» И не обратила бы я на него внимания, если бы этот самый Корсаков (его имя в повести не называется) не оказался прадедом композитора Н.А. Римского-Корсакова. У Пушкина Корсаков — щеголь и вертопрах, которому дело есть лишь до нарядов, танцев и веселья. Посмотрите, как он собирается на Ассамблею к царю: «Корсаков засуетился, стал звонить изо всей мочи; люди сбежались; он стал поспешно одеваться. Француз-камердинер подал ему башмаки с красными каблуками, голубые бархатные штаны, розовый кафтан, шитый блестками; в передней наскоро пудрили парик, его принесли. Корсаков всунул в него стриженую головку, потребовал шпагу и перчатки, раз десять перевернулся перед зеркалом и объявил Ибрагиму, что он готов. Гайдуки подали им медвежие шубы, и они поехали в Зимний дворец». Это почти все, что мы узнаем об этом молодом человеке из повести, если не считать того, что и Петру I он не пришелся по душе: «Послушай, Корсаков, — сказал ему Петр, — штаны-то на тебе бархатные, каких и я не ношу, а я тебя гораздо богаче. Это мотовство; смотри, чтоб я с тобой не побранился».
Было ли все это на самом деле, или эти реплики родились в момент творческого озарения Пушкина, — кто теперь разберет!
Из биографии Николая Римского-Корсакова, составленной И. Куниным и вошедшей в серию «Жизнь замечательных людей», мы легко узнаем, что этого предка композитора звали Воин Яковлевич и он действительно был послан Петром во Францию в порт Тулон учиться военно-морскому делу: «Дальнейшая судьба щеголя была, впрочем, весьма счастлива. То ли благодаря энергии, проявленной в морском деле, то ли благодаря светской обходительности и приятной внешности, привлекшей внимание императрицы Елизаветы Петровны, Воин Яковлевич без труда дослужился до адмиральского чина и открыл своим потомкам доступ на военно-морское поприще».
Канарейки с космическими именами
Вероятно, именно в его честь старший сын в семье Римских-Корсаковых был назван Воином. Будучи на 22 года старше Ники, он пошел по стопам прадеда, дослужился до звания контр-адмирала, считался выдающимся моряком, совершившим ряд дальних морских плаваний (в том числе и путешествие 1852 г. в составе эскадры адмирала Е.В. Путятина совместно с фрегатом «Паллада» в Японию, командуя шхуной «Восток»). Из походов он писал младшему братишке письма с рассказами о Китае и Японии, а тот самостоятельно выучил все морские термины и в 11 лет свободно ориентировался в карте звездного неба. Как пишет биограф композитора, его мать, Софья Васильевна, разделяла с сыном увлечение астрономией: «Даже ручным канарейкам дают здесь «космические» имена, потчуют общую любимицу Вегу и отгоняют от кормушки прожорливых маленьких Мицара и Алькора. Канареек много. Они живут в отведенной для птиц комнате и поют очень звонко». Мальчик с удовольствием слушал пение птиц. В своих воспоминания Николай Андреевич писал, что музыка вошла в его жизнь в раннем детстве.
«Первые признаки музыкальных способностей сказались очень рано во мне. Ещё мне не было двух лет, как я уже хорошо различал все мелодии, которые мне пела мать; затем трёх или четырёх лет я отлично бил в игрушечный барабан в такт, когда отец играл на фортепиано. Отец часто нарочно внезапно менял темп и ритм, и я сейчас же за ним следовал. Вскоре потом я стал очень верно напевать всё, что играл отец, и часто певал с ним вместе; затем и сам начал подбирать на фортепиано слышанные от него пьесы с гармонией, а узнав название нот, мог из другой комнаты отличить и назвать любой из тонов фортепиано. Лет 6-ти меня начали учить игре на фортепиано».
Ученье давалось Нике легко. «Читать я выучился не учившись, просто шутя; память у меня была превосходная: я запоминал целые страницы из читаемого мне матерью наизусть слово в слово, а арифметику стал понимать очень быстро».
Ради обезьянничанья
Однако, как замечает сам композитор, в детские годы он относился к музыке как к игре, для забавы пел и играл «по своей охоте на фортепиано»: «…ради игры, ради обезьянничанья… я пробовал иной раз сочинять музыку и писать ноты. При своих музыкальных и вообще хороших ученических способностях вскоре я самоучкою дошел до того, что мог сносно занести на бумагу наигранное на фортепиано, с соблюдением верного разделения. Через несколько времени я начал уже немного представлять себе умственно, не проигрывая на фортепиано, то, что написано в нотах. Мне было лет одиннадцать, когда я задумал сочинить дуэт для голосов с аккомпанементом фортепиано (вероятно, по случаю глинкинского дуэта). Слова я взял из детской книжки; стихи, кажется, назывались «Бабочка». Мне удалось написать этот дуэт. Я припоминаю, что это было что-то достаточно складное». С педагогами занимался прилежно, хотя увлечен музыкой не был. Сам он объясняет свое детское восприятие музыки тем, что «в то время ещё не слыхал ничего, что могло бы действительно сделать сильное впечатление на ребёнка».
А море, между тем, его манило и будоражило воображение. Своего брата он буквально забрасывал вопросами о морском деле, за что тот в шутку прозвал его «Вопросительным знаком».
«Сделаться же музыкантом я никогда не мечтал … и меня пленяла мысль быть моряком. Действительно, родители хотели отдать меня в Морской корпус, так как дядя мой, Николай Петрович, и брат были моряки». В 12 лет Николай Римский-Корсаков поступил в Морской корпус, закончив который, он тотчас же отправился в плавание.
162 года назад на Ниагаре
Воспоминаниями композитора о дальних походах, описанием моря в разную погоду, новых земель можно зачитываться без конца. Каждый день приносит что-то новое, что юное сердце впитывает с жадностью. Вот, к примеру, его описание Гольфстрима:
«Неподалеку от американского берега мы пересекли теплое течение — Гольфстрим. Помню я, как мы были удивлены и обрадованы, выйдя утром на палубу и увидав совершенно изменившийся цвет океана: из зелено-серого он сделался чудным синим. Вместо холодного, пронизывающего воздуха сделалось +18°R, солнце и очаровательная погода. Мы точно попали в тропики, из воды каждую минуту выскакивали летучие рыбы. Ночью океан светился великолепным фосфорическим светом. На следующий день тоже. Опустили градусник в воду: +18°R. Наутро третьего дня по вступлении в Гольфстрим опять перемена: серое небо, холодный воздух, цвет океана серо-зеленый, температура воды 3° или 4°R, летучие рыбы исчезли. Наш клипер вступил в новое холодное течение, лежащее бок-о-бок с Гольфстримом».
Догадайтесь, что из увиденного в Северной Америке оставило у Римского-Корсакова одно из самых ярких впечатлений? Ровно 162 года назад в эти осенние дни вместе с другими гардемаринами и офицерами ему довелось съездить на Ниагару. Приведу его рассказ полностью: «Поездка была совершена по реке Гудзон на пароходе до Альбани, а оттуда по железным дорогам. Берега Гудзона оказались очень красивыми, а Ниагарский водопад произвел на нас самое чудное впечатление. Это было, кажется, в ноябре. Листья на деревьях были разноцветные; погода стояла прекрасная. Мы облазили все скалы, проходили, насколько возможно, под скатерть водопада с канадской стороны, подъезжали по возможности ближе к водопаду на лодке. Впечатление, производимое водопадом с различных точек, в особенности с Терапиновой башни, ни с чем не сравнимо. Башня эта построена на скалах у самого падения; попадают в нее по легкому мостику, переброшенному с Козлиного острова, разделяющего водопад на две части: американскую и канадскую (Лошадиная подкова). Гул от водопада неописуемый и слышится за много миль. Американцы возили нас на Ниагару за свой счет, в видах гостеприимства, оказываемого ими русским заатлантическим друзьям. Мы были помещены в роскошном отеле. В поездке участвовали все офицеры и гардемарины нашей эскадры, разделенные на две партии. В нашей партии участвовал и адмирал Лесовский. В ниагарском отеле меня заставили играть на рояле для увеселения общества. Я, конечно, сопротивлялся, ушел в свой нумер и выставил сапоги за дверь, притворяясь спящим; но, по приказанию Лесовского, переданному мне кем-то через дверь, должен был одеться и выйти в салон. Я сел за фортепиано и сыграл, кажется, краковяк и еще что-то из «Жизни за царя». Вскоре я заметил, что никто меня не слушает и все заняты разговорами под мою музыку. Под шумок я прекратил игру и ушел спать».
Великий сказочник
Мог ли в тот вечер будущий композитор предполагать, что через 24 года он напишет музыку, которую в XXI веке будут исполнять по нынешним меркам совсем недалеко от Ниагарского водопада — в Монреальском Симфоническом доме? Вряд ли он так далеко заглядывал! На тот момент он музыку совсем забросил…
Но очень скоро, вернувшись в Россию из продолжительного похода, Римский-Корсаков начал посещать музыкальный кружок Балакирева, «стал снова сначала привыкать к музыке, а потом и втягиваться в нее. В бытность мою за границей много воды утекло, много появилось нового в музыкальном мире… Рихард Вагнер приезжал, приглашенный Филармоническим обществом, и познакомил музыкальный Петербург со своими сочинениями и с образцовым исполнением оркестра под своим управлением. По примеру Вагнера, с той поры все дирижеры повернулись спиной к публике и стали лицом к оркестру, чтобы иметь его у себя перед глазами».
И вскоре он уже всем сердцем и душой принадлежал музыке… А как же море? Оно навсегда осталось с ним, в его музыке.
Биограф композитора назвал его великим сказочником и пояснил: «Не только потому, что умел музыкой пересказывать смешные или грустные сказки, создавать музыкальные былины и сказания, строить небывалые чертоги. Римский-Корсаков был сказочником, потому что в сказке видел целый мир народной выдумки, в старинном обряде — забытый смысл, в забытом поверье — красоту. Он был поэтом и живописцем в звуках».
В 1888 году под впечатлением от сборника арабских сказок «Тысяча и одна ночь» Римский-Корсаков пишет симфоническую сюиту «Шехеразада», при этом в его цели не входит создать музыкальную иллюстрацию отобранных им сказок: «При сочинении „Шехеразады» указаниями этими я хотел лишь немного направить фантазию слушателя на ту дорогу, по которой шла моя собственная фантазия, предоставив представления более подробные и частные воле и настроению каждого. Мне хотелось только, чтобы слушатель, если ему нравится моя пиеса как симфоническая музыка, вынес бы впечатление, что это несомненно восточное повествование о каких-то многочисленных и разнообразных сказочных чудесах, а не просто четыре пиесы, играемые подряд и сочиненные на общие всем четырем частям темы. Почему же, в таком случае, моя сюита носит имя именно Шехеразады? Потому, что с этим именем и с названием „Тысяча и одна ночь» у всякого связывается представление о востоке и сказочных чудесах, а сверх того некоторые подробности музыкального изложения намекают на то, что это все различные рассказы какого-то одного лица, каковым и является нам Шехеразада, занимавшая ими своего грозного супруга».
***
Два вечера подряд — 11 и 12 ноября — на концерте «Les mille et une notes de Shéhérazade» монреальские меломаны смогут услышать сюиту «Шехеразада» Николая Римского-Корсакова в исполнении Монреальского Симфонического оркестра. В программе первого вечера также заявлена пьеса современного французского композитора Тьерри Пеку «Cara Bali», а в программе второго — «Половецкие пляски» Александра Бородина. Начало концертов в 19:30.
