Музы – творения удивительные! Порой для них создают все условия, а им — то не так да это не эдак. Не желают вдохновлять — и все тут! А порой набегут всей гурьбой в самое, казалось бы, неподходящее место и время. И давай вдохновлять!
Вдохновение в пивной
Именно так и случилось однажды с французским композитором Жюлем Массне. Как-то, путешествуя по Германии, заехали они с другом Артманом в город Вецлар. Сначала посетили дом, в котором Гете написал роман «Страдания молодого Вертера», а потом… Ну что еще прикажете делать двум мужчинам в XIX веке в небольшом немецком городке? Разумеется, они отправились в обычную большую шумную пивную. Правда, перед этим Артман достал из кармана и подсунул своему другу французский перевод «Вертера». Тот раскрыл книжку и так, читая, пошел пить пиво. И даже большая кружка этого благотворного напитка не могла оторвать композитора от чтения бессмертного творения немецкого классика. А вокруг него в тот вечер сидели «группки студентов, которых не составляло труда узнать по фуражкам; они играли в карты, и в зубах у каждого была зажата фарфоровая трубка».
Дымно, чадно, шумно, душно, пахнет пивом… Думаю, каждый, кто обладает воображением или бывал в типичной пивной, может себе подобное представить. Массне еще успел заметить, что женщин там было мало. И провалился… Книга затянула его настолько, что, хотя ему уже доводилось ее читать, и он прекрасно знал сюжет, оторваться не мог. А, скорее всего, если бы на минутку отвлекся от чтения, то заметил бы, что те несколько женщин, что оказались в зале, были музами. Почему бы и нет! Недаром же именно здесь – среди пенящихся пивом кружек и раскатистого смеха — у композитора и появилось желание написать оперу «Вертер». Оно пришло вслед за слезами, которые навернулись на глаза Массне. Любовь, смятение, страсть, внутренняя борьба с самим собой – все эти чувства Вертера словно передались композитору. Вот тогда и подоспели музы и показали только ему одному… третий акт будущей оперы!
«Какие волнующие сцены, какие пронзительные картины виделись мне! Так появился «Вертер»… Ко мне словно вернулись жизнь и счастье. Эта работа несла с собой всепожирающую лихорадку, жажду вложить в нее, насколько это возможно, весь диапазон трогательных живых чувств».
Муз, правда, тут же переориентировали. Думаю, сделано это было вежливо. Ведь в дело вмешалась сама судьба. Ей и карты в руки. У нее имелись свои планы на Массне. Мол, погодите со своим «Вертером». Для начала надо парочку других опер написать. Так на свет одна за другой появились оперы «Манон» и «Сид», и обеих ждал успех, который был с судьбой в сговоре. Только осенью 1885 года Массне вернулся к «Вертеру».
«Дабы побудить меня работать усерднее (как будто я в этом нуждался!) мой издатель, уже набросавший сценарий, снял для меня в Резервуаре Версаля нижний этаж, вровень с террасой сада, созданного нашим великим Ленотром. Высокий потолок комнаты, где я собирался обосноваться, украшала лепнина XVIII века, мебель была той же эпохи. Стол, за которым мне предстояло писать, являл собой чистейший образец стиля Людовика XV. Все это Артман нашел у самых почтенных антикваров», — а вот и условия для творчества. Как мы видим, замыслу, возникшему в чадной пивной, суждено было получить развитие в условиях гораздо более комфортабельных.
«Этот печальный сюжет неинтересен»
Затем случилось то, чего Массне никак не ожидал. Успех предыдущих опер открыл ему дорогу в театр Комической оперы в Париже. 25 мая 1887 года он отправился туда, как к себе домой. Счастливый от завершения работы, которой гордился, он явился к директору театра — господину Леону Карвальо.
«Там я заполучил в качестве помощницы при прослушивании мадам Розу Карон. Блистательная певица стояла рядом со мной, переворачивала страницы рукописи и время от времени бурно выражала свои чувства. Исполнив все четыре акта, я почувствовал себя изнеможённым, вконец подавленным. Карвальо в полной тишине приблизился ко мне и сказал:
— Я ожидал, что вы принесете мне еще одну «Манон». А этот печальный сюжет неинтересен, он заведомо обречен».
Правда, по мнению Массне, и сам Карвальо был растроган и попытался сгладить неприятный момент, угостив композитора прекрасным вином. Массне показалось, что это кларет. Им его потчевали в день успеха «Манон». Но утешить Массне вряд ли кому-либо удалось в этот момент. Позже он вспоминал: «Горло мое пересохло так же, как и речь: я вышел, не проронив ни слова».
А если бы директор взял оперу Массне к постановке, то, может быть… Но не взял….
Вечером того же дня «Опера-Комик» сгорела. В ночь с 25 на 26 мая страшный пожар полностью уничтожил театр.
«На следующий день, да, на следующий день меня сразило еще одно известие: Опера-Комик больше не было! – пишет композитор в своих воспоминаниях. — Пожар уничтожил ее за одну ночь! Я побежал к Карвальо. Мы упали друг другу в объятья и заплакали. Бедный мой директор был сокрушен. Безжалостная судьба! И мой труд ожидали еще шесть лет забвения».
Театр стал ловушкой
Вечером 25 мая 1887 года в зале Фавар давали две оперы: одноактный «Шале» Адольфа Адана и «Миньону» Амбруаза Тома. Первое представление уже закончилось. Шёл первый акт «Миньоны». Было около девяти часов вечера. На сцене находилась молодая певица Виржини Симонне. Она исполняла арию «О Дева, единственная надежда моя», когда зрители заметили летящие в зал искры.
По реконструкции событий, опубликованной историками театра, газовая горелка за декорацией воспламенила верёвку. Огонь быстро распространился вверх, в колосники, где хранилось огромное количество декораций. Там находились тридцать занавесей, шестьдесят фризов и одиннадцать потолочных конструкций. Все эти материалы были горючими и не имели огнезащитной обработки.
Певец Эмиль Таскен, исполнявший роль Лотарио, вышел к рампе и попытался успокоить публику. Он призывал зрителей не паниковать и покидать зал спокойно. Некоторое время его слова действовали: часть людей успела выйти без происшествий.
К несчастью, металлический занавес опущен не был. Дежурные пожарные, охваченные паникой, вместо того, чтобы тушить пламя водой, в растерянности метались из стороны в сторону. Начался ужасающий хаос. Аварийный выход, ведущий на улицу Мариво, оказался заперт. Зрители из партера и с первого яруса выбрались из театра довольно быстро, однако публика с других этажей хлынула к одной-единственной лестнице, проигнорировав четыре другие. Огонь охватил зрительный зал и закулисное пространство. Пожар, который по сценарию должен был быть лишь имитацией в третьем акте «Миньоны», внезапно стал пугающе реальным.
Огонь распространялся стремительно. Вскоре смотритель распорядился погасить газовое освещение, опасаясь взрыва. Зал погрузился в темноту. Началась давка. Люди бросились к выходам, многие пытались воспользоваться одной и той же лестницей, хотя в здании имелись и другие пути эвакуации.
Пожар оказался особенно страшным не только из-за пламени. Дым и угарный газ заполняли помещения, а узкие лестницы, коридоры и двери превращались в препятствия. Люди задыхались, падали, оказывались зажатыми в толпе.
Артистам, находившимся в гримерках, удалось выбраться из здания — многие ещё оставались в сценических костюмах и гриме. Таскен и другие исполнители помогали организовать эвакуацию.
В развалинах театра обнаружили семьдесят шесть обгоревших тел. Префектура сообщила о восьмидесяти четырёх погибших. В разных источниках цифры расходятся, и точное число жертв до сих пор не вполне ясно. Среди погибших были танцовщицы, артисты хора, костюмеры и билетёры.
Газеты публиковали портреты погибших, рассказывали об опознании тел и похоронах. На кладбище Пер-Лашез появился памятник жертвам, личности которых не удалось установить.
Свидетель тех дней, писатель Эдмон де Гонкур в своем дневнике сделал горькую запись: «Пятница, 27 мая. — Этот пожар в «Опера-Комик» стал поистине беспрецедентным кровавым событием, куда люди приходили лишь ради того, чтобы их имена попали в газеты. Никогда еще жажда парижан к публичности в XIX веке не проявлялась столь ярко в столь трагических обстоятельствах».
Катастрофа, которой могло не быть
Самое страшное в этой истории то, что пожар не был неожиданным событием. Опасность пожара в театральных зданиях с газовым освещением обсуждалась задолго до 25 мая 1887 года.
Театральная сцена XIX века была чрезвычайно пожароопасным местом. Деревянные конструкции, расписные полотна, занавеси, верёвки, бумажные и тканевые декорации соседствовали с газовыми горелками. Газ использовался не только для освещения зрительного зала и рампы, но и для создания световых эффектов непосредственно на сцене. Горелки могли располагаться рядом с декорациями, а газовые трубы и шланги проходили по служебным помещениям.
Особенно опасной была верхняя часть сцены — колосники. Там хранились декорации, которые требовались для спектаклей, а пространство было тесным, жарким и плохо защищённым от огня.
В «Опера-Комик» положение осложнялось устройством самого здания. По данным архитектора Поля Шеневье, в театре работали около четырёхсот пятидесяти артистов и служащих, которым приходилось перемещаться по тесному сценическому пространству. Декорации и реквизит загромождали коридоры. Служебные лестницы были деревянными, узкими и крутыми. Над сценой находились две деревянные переходные галереи шириной всего около шестидесяти сантиметров.
За тринадцать дней до пожара, 12 мая 1887 года, один из депутатов предупреждал, что в случае возгорания сценический персонал окажется перед лицом практически неразрешимой задачи: единственный удобный путь отхода ведёт через узкий, извилистый коридор, куда одновременно устремятся и музыканты оркестра.
Если верить «Journal officiel», отвечая на запрос депутата, Марселлен Бертло (занимавший недолгое время пост министра народного просвещения и изящных искусств, а также известный химик и пожизненный сенатор) заявил: «Нет ни одного театра, который не сгорел бы — причем зачастую не один раз — за последнее столетие. Такова статистика; следовательно, можно считать весьма вероятным, что «Опера-Комик» сгорит [смех в зале]. Впрочем, надеюсь, что это произойдет как можно позже».
Предупреждение прозвучало — но трагедия всё равно произошла.
Что изменилось после пожара
Пожар в «Опера-Комик» заставил французские власти и театральных архитекторов по-новому взглянуть на безопасность зрелищных зданий. Вопрос заключался уже не только в том, как быстрее потушить огонь, но и в том, как не допустить его распространения и дать людям возможность покинуть театр.
Главным принципом становилось разделение здания на изолированные зоны. Сцену следовало отделить от зрительного зала металлическим противопожарным занавесом. Если огонь возникал за декорациями, он не должен был мгновенно перекидываться на публику.
Газовые горелки постепенно заменяли электрическими лампами, которые не имели открытого пламени. Одновременно предлагалось обрабатывать декорации и ткани огнезащитными составами, а деревянные конструкции заменять более безопасными материалами.
Не меньшее значение имела организация эвакуации. Требовалось расширять проходы, устраивать дополнительные лестницы и выходы, освобождать коридоры от декораций и других предметов. Двери должны были открываться наружу. В партере и между рядами кресел всё большее значение приобретал центральный проход, который позволял зрителям быстрее добраться до выходов.
В новом здании «Опера-Комик», открытом в 1898 году, многие из этих принципов были воплощены на практике. Газовое освещение полностью заменили электрическим, сцену отделили железным занавесом, установили систему подачи воды для тушения пожара, увеличили количество лестниц, окон и дверей.
Пожар в «Опера-Комик» не положил конец театральным катастрофам. Но он стал одним из событий, после которых безопасность театра перестали считать второстепенной технической заботой. Архитектура, освещение, устройство сцены и организация зрительских мест всё чаще рассматривались как части одной системы, от которой зависела жизнь людей.
***
Впервые опера «Вертер» была поставлена в Вене, в Императорской придворной опере, 16 февраля 1892 года. Французская премьера состоялась в Женеве в декабре того же года.
В «Опера-Комик» «Вертер» поставили лишь в январе 1893-го, уже в другом здании, временно занимавшем театр на площади Шатле.
В Монреале опера Ж. Массне «Вертер» сотоится в зале Wilfrid-Pelletier 21, 26 и 29 ноября в 19:30.
