Порочная симфония

В рамках музыкального фестиваля Lanaudière 18 июля в 19:00 в амфитеатре Fernand-Lindsay в городе Жольет (Joliette) Монреальский симфонический оркестр исполнит 10-ю симфонию Дмитрия Шостаковича. Североамериканская премьера этой симфонии состоялась 72 года назад, почти через год, как она была исполнена на родине композитора в СССР. Сколько раз за эти годы 10-я симфония звучала на этом континенте, наверное, можно было бы подсчитать, но к чему нам знать эти цифры! Главное, что эта музыка исполняется до сих пор.

Есть свидетельства, что Дмитрий Дмитриевич задумал свою Десятую еще в 1946 году – сразу после войны. Его первая жена Нина Васильевна утверждала, что закончил он ее писать в 1951 году. Премьера состоялась 17 декабря 1953 года – через девять месяцев после смерти Сталина.

А еще через сорок лет, в 1993 году, вышла книга «Письма к другу», в которой собраны письма Шостаковича своему другу, своему личному секретарю и профессору Санкт-Петербургской консерватории Исааку Давидовичу Гликману. В письмах композитора практически нет подробностей, поскольку они хорошо известны его другу. Поэтому если бы их не сопровождали комментарии Гликмана, то, возможно, большая их часть не показалась бы заслуживающей внимания читающей публике. В телеграфном стиле поданная будничная информация. Практически нейтральный тон сообщений. Сдержанный стиль посланий, как мы понимаем, был навязан эпохой, для которой не существовало тайны частной переписки.

Гликман провел кропотливую работу с письмами композитора, сопроводив их подробными пояснениями, благодаря которым читателям, далеким от реалий того времени, легче представить себе, в какой обстановке было написано то или иное сообщение.

 

Неделикатный сюрприз воробья

Рассказывая о работе Шостаковича над Десятой симфонией, Гликман вспоминает: «С 1952 года я начал проводить свой отпуск в Комарове. Шостакович, горячо любя Ленинград и его окрестности, много раз приезжал на лето в Комарово. В 1947 году он поселился на государственной даче, а когда ему было отказано в дальнейшей аренде, он в 1950-м нанял помещение у своего тестя В.В. Варзара, построившего двухэтажный деревянный дом близ железнодорожной станции в обширном овраге (или обрыве), в котором росли в большом количестве высокие стройные сосны и ели. (Можно сказать, что этот дачный участок был отвоеван у леса.) Дом не имел никаких удобств: ни уборной, ни ванной. Очень легкий на подъем, Дмитрий Дмитриевич один-два раза в неделю садился в поезд и отправлялся в город на квартиру к матери, где принимал ванну. Шостакович вместе с семьей занимал второй этаж, состоявший из трех комнат и маленькой застекленной веранды, служившей ему «кабинетом». В ней стоял простой стол самодельной работы и несколько стульев. Здесь мы сидели и отводили душу в бесконечных беседах. 50-е годы изобиловали новостями, и было о чем поговорить. Здесь изредка появлялись приезжие из Ленинграда или Москвы. На веранде сочинялась первая часть Десятой симфонии, а впоследствии Первый виолончельный концерт и ряд других произведений. Однажды Дмитрий Дмитриевич, придя ко мне, со смехом рассказал, что утром воробей, прилетев в растворенное окно, с испугу нагадил на партитуру Десятой симфонии, лежавшей на столе веранды. Моя матушка и Вера Васильевна уверяли, что птичка, сделав такой неделикатный сюрприз, тем самым предсказала успех нового сочинения. Дмитрий Дмитриевич раздумчиво покачал головой и, улыбаясь, сказал: «Дай Бог, чтобы это было так»».

 

Скрытый сарказм вместо ликующего торжества

У композитора было достаточно оснований, чтобы сомневаться в том, что судьба его Десятой симфонии будет успешной.

Десятую он написал через восемь лет после Девятой, премьера которой состоялась в 1945 году. После монументальных Седьмой и Восьмой от него ждали большую симфонию с хором по образцу Девятой симфонии Бетховена. Она должна была прославлять страну и будущую победу в войне. А получилось миниатюрное произведение на 25 минут, которое дирижировавший на премьере симфонии Е. Мравинский назвал «преисполненным жизни» «бесконечно радостным произведением искусства». Музыковед Людмила Михеева словно продолжает мысль дирижера: «Не ликующее торжество, а счастливую улыбку, радостный вздох облегчения выразил он в своей музыке». Однако она тут же дает пояснение, что композитору, бывшему художественной совестью своего времени, никогда не были свойственны безмятежное веселье, радостная игра звуков: «И Девятая симфония при всем ее изяществе, легкости, даже внешнем блеске — сочинение далеко не беспроблемное. Ее веселье вовсе не простодушно и балансирует на грани гротеска, лирика переплетается с драматизмом».

Судя по сохранившимся черновикам, Шостакович пытался создать что-то пышное и официозное, но работа застопорилась. К 1945 году у него не было даже первой части. А затем появился второй вариант, в котором исследователи творчества Шостаковича усматривают скрытый сарказм. И это после победы в войне!

 

«Мейерхольдовщина» в умноженном виде

Разумеется, симфония не могла прийтись по душе Сталину. И хотя в 1946 году она была выдвинута на Сталинскую премию, награда обошла композитора стороной. А чего же еще можно было ожидать! Только того, что симфонию запретят. Ее и запретили на 10 лет после Постановления Политбюро ЦК ВКП(б) «Об опере „Великая дружба“ В. Мурадели», в котором Шостаковича вместе с другими композиторами в очередной раз обвинили в формализме. За этим последовало увольнение из Московской консерватории.

И словно не прошло и 12 лет с тех пор, когда в «Правде» появилась редакционная статья без подписи «Сумбур вместо музыки: Об опере «Леди Макбет Мценского уезда»».

30-летний композитор тогда мог прочитать о себе и о своей опере то, что громкую славу ему создают услужливые критики, которые больше бы принесли пользы, если бы предоставили серьезный и деловой критический анализ музыки.

«Слушателя с первой же минуты ошарашивает в опере нарочито нестройный, сумбурный поток звуков. Обрывки мелодии, зачатки музыкальной фразы тонут, вырываются, снова исчезают в грохоте, скрежете и визге. Следить за этой «музыкой» трудно, запомнить ее невозможно… На сцене пение заменено криком… Это все не от бездарности композитора, не от его неумения в музыке выразить простые и сильные чувства. Это музыка, умышленно сделанная «шиворот-навыворот», — так, чтобы ничего не напоминало классическую оперную музыку, ничего не было общего с симфоническими звучаниями, с простой, общедоступной музыкальной речью… Это — перенесение в оперу, в музыку наиболее отрицательных черт «мейерхольдовщины» в умноженном виде. Это левацкий сумбур вместо естественной, человеческой музыки».

 

Прекрасный поступок

Если позволите, в этой части мне бы хотелось напомнить, что Дмитрий Дмитриевич еще совсем юным музыкантом, правда, уже написавшим свою Первую симфонию, познакомился с Всеволодом Эмильевичем Мейерхольдом, пригласившим его работать в театре. Об этом Шостакович вспоминал в интервью, данном театральному режиссеру Леониду Викторовичу Варпаховскому в 1972 году. Правда, в полном виде эта запись была расшифрована и опубликована лишь в 2016 году. До этого она выходила в качестве монолога Шостаковича. В комментарии к интервью написано, что личность интервьюера оставалась в тени. Хотя именно Варпаховский в молодости был тесно связан с Мейерхольдом работой в Научно-исследовательской лаборатории его театра и испытал на себе огромное влияние его режиссерского метода. Он был активным участником огромной работы по возвращению имени репрессированного режиссера и его творческого наследия в театральный обиход. Частью этой работы стала публикация беседы с Шостаковичем.

Приведу небольшой отрывок из этого интервью. По-моему, он очень интересен, как живое свидетельство удивительного чувства товарищества, во многом утраченного, к сожалению, в наше время.

«Л.В.: Скажите, пожалуйста, а в каком году это было, вы не помните, когда он вас пригласил к себе?

Д.Ш.: Это был 28-й год, по-моему, по-моему, это 28-й год.

Самое интересное, что там было, в этом самом театре, — это посещение его репетиций. Вот когда он репетировал свои новые спектакли — это было необыкновенно интересно, и там было все захватывающе.

А так моя работа, собственно, заключалась в том, что я на рояле там играл, играл на рояле.

Жил я у него на Новинском бульваре. Вечера были очень интересными. Всегда, так сказать, какие-то мечтания о том, что, вот, нужно создать какой-нибудь интересный музыкальный спектакль. Я работал тогда там много, сочинял… сочинял, не припомню, по-моему… да, сочинял «Нос», «Нос» сочинил тогда, это как было в то время. Тогда, помню, на квартире у Всеволода Эмильевича на Новинском бульваре случился пожар, большой пожар, тяжелый пожар, бедствие было такое, так сказать.

И вот, меня удивил Всеволод Эмильевич (меня в это время не былo дома, я где-то был), что он, так сказать, подобрал мои рукописи и, так сказать, в общем, дал их мне в целом виде, и рукописи мои не погибли.

Это был с его стороны такой очень поступок, в отношении меня, конечно, очень такой… прекрасный был поступок, хотя у него были вещи, куда, может быть, более ему дорогие, чем, скажем, моя рукопись».

 

«Если мне отрубят обе руки, я буду все равно писать музыку, держа перо в зубах»

Вернемся к Десятой симфонии. В письме к Гликману от 28 августа 1953 года Шостакович сообщает: «Мало двигаю вперед симфонию, хотя вчера закончил вторую часть, коей недоволен». А под письмом – комментарий Исаака Давидовича: «Очень трудно понять авторское недовольство второй частью Десятой симфонии. Оно, вероятно, может быть названо «святым» недовольством, ибо это сверкающее, грозное, вихревое Скерцо принадлежит, как мне кажется, к подлинным шедеврам симфонического творчества Шостаковича».

В ответ на поздравление с премьерой Десятой симфонии от композитора 4 января 1954 года приходит письмо, в котором он благодарит друга: «Спасибо тебе за твое письмо. Я его много раз перечитал, и оно меня весьма радовало и волновало. Как известно, «поощрение столь же необходимо художнику, как канифоль смычку виртуоза» (К. Прутков). А твое поощрение для меня слишком дорого». Гликман поясняет для читателей: «Змеиное шипение о Десятой симфонии долетало до слуха Дмитрия Дмитриевича, и, вероятно, мой восторженный отзыв об этом прекрасном произведении был для автора существенной душевной поддержкой. До своего письма я имел случай публично сказать похвальное слово новому сочинению. Это было на ужине, устроенном Шостаковичем в большом номере «Европейской гостиницы» сразу же после премьеры (17 декабря 1953 года) Десятой симфонии. Присутствовавший на ужине Арам Ильич Хачатурян с энтузиазмом подхватил мой тост. Вскоре, через несколько месяцев (весной 1954 года) вокруг симфонии разгорелась баталия, болезненно воспринимавшаяся Шостаковичем. Лихие критики-ортодоксы обвиняли ее в смертных грехах: пессимизме, мрачности, истерии, формализме — этот бранный термин в писаниях о Десятой симфонии вдруг обрел свой былой пагубный смысл. «Песнь о лесах» (нелюбимое Шостаковичем сочинение) противопоставлялась в качестве положительного образца «порочной» симфонии. Это, конечно, походило на скверный анекдот».

1 апреля 1954 года состоялось заседание секции музыки Сталинского комитета, на котором обсуждалось присуждение Сталинской премии Шостаковичу за Десятую симфонию. С докладом на сессии выступил композитор Тихон Хренников, который дал оценку этому сочинению: «Мне представляется, что герой этого произведения – какой-то перепуганный интеллигент, который боится жизни. Жизнь ему представляется каким-то страшным кошмаром, от этого он кричит, вопит, потому что симфония наполнена невропатическими спазмами, и ему всё окружающее представляется в каком-то таком свете, из которого даже выхода не существует, а отдельные просветления, которые есть в музыке – и то какого-то инфантильного порядка…Эта симфония никогда не может являться отражением нашей действительности, а это кривое зеркало нашей действительности…».

7 апреля Гликман получил письмо от друга: «Музыкальная секция легла костьми и перенесла мою симфонию на будущий год…».

Гликман не оставляет письмо друга без своего комментария: «Когда в 1936 и в 1948 годах шла проработка Шостаковича — «формалиста» и «антинародного» композитора, никто из его коллег не мог и не смел заступиться за него, а весной 1954 года при обсуждении Десятой симфонии у нее нашлись защитники в лице А.И. Хачатуряна и ряда других именитых музыкантов. Времена изменились к лучшему, однако преданная в 1936 году анафеме опера «Леди Макбет Мценского уезда» («Катерина Измайлова») все еще оставалась под запретом». Хотя премии за симфонию Шостакович не получил.

В предисловии к книге «Письма к другу» Гликман рассказывает, как Шостакович отреагировал на разнос его оперы в прессе и коллегами. «Душа его была глубоко уязвлена, но вел он себя с удивительным достоинством и благородной гордостью, не ища ни у кого поддержки или сочувствия… Сам он, начисто лишенный самомнения и самодовольства, непоколебимо верил в свои творческие силы. И я бы прибавил — неиссякаемые, необъятные… Как раз в это время Дмитрий Дмитриевич однажды сказал мне: «Если мне отрубят обе руки, я буду все равно писать музыку, держа перо в зубах».

Эта грозная фраза, произнесенная как бы деловито, с какой-то невероятной простотой, без каких бы то ни было аффектаций, совершенно потрясла меня. Дмитрий Дмитриевич, не собиравшийся поразить, ошеломить меня своим признанием, внимательно и подчеркнуто спокойно взглянул мне в глаза и сразу же, без переходов переменил тему нашей беседы».

***

В программе концерта также прозвучат Увертюра из композиции Людвига ван Бетховена «Эгмонт» 1810 года и концерт современного мексиканского композитора Габриэлы Ортис — «Дзонот», написанный в 2025 году.

Билеты: $28 – 120.